ЗАМЕТКИ СТАЙЕРА

Владимир КУЦ, двукратный чемпион XVI Олимпийских игр
Чем дальше отходили в прошлое XVI Олимпийские игры, тем все больше ярких черточек, казалось, вовсе не замеченных раньше, возникало в памяти. Так наступил момент, когда я как бы снова оказался в Мельбурне, снова увидел австралийскую весну в ноябре, весну человеческих отношений в разгар самой острой спортивной борьбы, снова увидел теплые улыбки незнакомых людей и хорошо знакомых мне соперников.
Видимо, столь велико было нетерпение, с которым я ждал встречи с ними на беговой дорожке, что я мог думать только о них, оставляя за пределами своего внимания все то, что прямо к этому не относилось. Но теперь я смотрю на пережитое как бы другими, более спокойными и зоркими глазами.
В течение многих лет мировые рекорды в беге на 5 и 10 тысяч метров принадлежали спортсменам только одной страны — Финляндии. Колехмайнен, Нурми, Лехтинен, Ритола и их ученики от года к году, как эстафету, передавали друг другу рекорды. В конце концов многим стало казаться, что в других странах для них нет и не может быть конкурентов. Более того, нашлись такие знатоки, которые пришли к выводу, что сами стайеры Финляндии уже почти исчерпали все возможности для увеличения скорости бега, что они подходят к преде*у человеческие сил. Но вот в 1942 году, спустя тридцать лет после того, как Колехмайнену удалось установить гегемонию финских бегунов на дистанции 5 тысяч метров, шведский бегун Хэгг показал новый мировой рекорд — 13 минут 58,2 секунды. А через семь лет был положен предел и превосходству финнов в беге на 10 тысяч метров: Эмиль Затопек зачеркнул результат последнего финского рекордсмена, Хейно, с тем, чтобы весной 1954 года расправиться и с результатом Хэгга.
В том году на большую спортивную арену вышло новое поколение бегунов. Оно состояло из англичан, венгров и советских стайеров. К этому поколению принадлежал и я.
Говорят, что путешествие в тысячу миль начинается с одного шага. То же самое и в спорте. Свой первый шаг на трудной и долгой спортивной дороге я сделал в зимний воскресный день, когда случайно нашел в лесу обломок лыжи, брошенный красноармейцами, проходившими через наше село.
В те годы мы, деревенские мальчишки, еще не знали, что такое настоящие лыжи, и потому товарищи считали, что мне привалило большое счастье. Но обломок — это еще не лыжи. И вот вечерами, наскоро сделав уроки, я принимался за работу. Вскоре обломок стал снова лыжей, а вторую я сделал из доски старой, рассохшейся бочки. Можно ли забыть тот день, когда я попробовал проехаться около дома, те дни, когда я уже носился вдоль леса!..
Было это двадцать лет назад на Украине, в маленьком селе Алексино, Сумской области, где я родился и где прошло мое детство. Мог ли я думать тогда, что лыжи станут для меня трамплином к беговой дорожке, к мировым рекордам!
Сейчас, когда я отметил свое тридцатилетие, мне невольно вспомнился этот эпизод из моего далекого детства. Именно тогда зародилось у меня желание бегать, мчаться вперед. И хотя с первыми весенними днями лыжи были спрятаны до будущей зимы, но желание бегать нельзя было спрятать. И я бегал при любой возможности: в школу, в соседнее село. Конечно, эти пробежки никак нельзя было назвать тренировками, но они, видимо, были мне на пользу. В 1942 году, .когда мне исполнилось шестнадцать лет, я по нескольку десятков километров проходил с тяжелым мешком за плечами, спасаясь от нашествия гитлеровцев, и не отставал от взрослых. После освобождения Алексина я поступил работать в МТС, которая находилась в пяти километрах от моего дома. И вот, чтобы не опоздать на работу, я каждое утро пробегал все расстояние бегом. Это была моя первая «дистанция».
В восемнадцать лет я был призван в ряды Красной Армии и после войны продолжал службу на флоте. Балтийское море. Островок, затерянный среди волн. Как непохожа была окружавшая меня природа на зеленые и спокойные украинские поля, тихие перелески, медлительную речушку Боромлю! Но я полюбил насыщенные трудом и учебой будни матросского быта, его четкий, размеренный распорядок. В этом распорядке спорт занимал большое место. Занимались мы ходьбой на лыжах, греблей, боксом. Помню, как впервые я вышел на лыжню, как вел борьбу с сильнейшими гонщиками нашего соединения. Но успех пришел не сразу.
Чем больше времени я уделял спорту, тем чувствовал себя крепче. По тревоге раньше меня никто не прибегал на боевой пост. Но вот кончилась зима, а весной в честь Дня Победы я участвовал в кроссе. В забеге принимали участие 24 солдата и я — один моряк. Когда дали старт, то я сразу же бросился вперед, но широкий матросский клеш долго не давал мне лидировать. На ходу я привел себя в спортивный вид, бескозырку, которая все время слетала с головы, схватил в руку и продолжал бежать. Мне Очень не хотелось проигрывать.
После половины дистанции я приблизился к лидеру и за 100—200 метров до финиша вырвался вперед и стал победителем.
После этого кросса несколько дней болели все мышцы, и когда я об этом сказал врачу, который сам был много лет спортсменом, он мне ответил:
— Чтобы не болели мышцы, надо регулярно бегать.
Так начались мои перзые тренировки.
Трудно досталась мне эта победа, но впереди были значительно большие испытания: потребовалось два года упорных занятий, прежде чем удалось достигнуть первых ощутимых успехов. Произошло это в 1953 году. В том году на фестивале в Бухаресте я впервые встретился с замечательным чехословацким стайером Эмилем Затопеком.
Я много слышал о нем, мечтал о том, чтобы узнать систему его тренировки, и вот теперь Затопек был рядом со мной на старте. Верный своей привычке, я сразу вырвался вперед. Я вел почти всю дистанцию, только у самого финиша я увидел впереди Затопека. А в следующем году мне удалось внести поправку в его результат на пятикилометровой дистанции. Это было в Берне.
Правда, этим рекордом обладал я недолго. В дружеском матче Лондон — Москва на стадионе Уайт-сити Кристофер Чатауэй блестящим рывком на последних метрах внес новую поправку в таблицу мировых рекордов. Но я считал, что и этот высокий результат можно улучшить, что и сделал в Праге через 10 дней.
С этого-то и началось победное шествие бегунов нового поколения. Четыре раза улучшался рекорд на 5 тысяч метров за сезон 1954 года и трижды — в 1955 году, когда в борьбе со мной
венгр Шандор Ихарош в конце концов установил мировой рекорд, равный 13 минутам 40,0 секунды. А следующим летом я встретился в Бергене с другим, английским стайером Гордоном Пири, и ему удалось показать феноменальный результат— 13 минут 36,8 секунды, который и сейчас еще никому не удалось превзойти 1. После этого в том же 1956 году я осуществил свою давнюю мечгу — установил мировой рекорд в беге на 10 тысяч метров.
Готовясь к XVI Олимпийским играм, мы считали наиболее опасными конкурентами венгерских бегунов Иожефа Ковача и Миклоша Сабо, австралийцев Лоуренса и Стивенса, но прежде всего я думал о Гордоне Пири и Кристофере Чатауэе.
Гордон Пири, мистер «Пуф-пуф», как называли этого сердечного, искреннего человека зарубежные журналисты,— вот с кем мне прежде всего хотелось помериться силами! Именно думая о Пири, еще за 4 месяца до отлета в Мельбурн я стал отрабатывать свою тактику.
Я собирался применить в Австралии так называемый «рваный бег», стремясь к тому, чтобы при общей высокой скорости мой темп на дистанции резко менялся, то падая, то внезапно бурно возрастая. Только такая тактика, основанная на этих внезапных и разнообразных рывках, могла мне помочь добиться победы.
К моменту вылета в Мельбурн я чувствовал себя в отличной форме, и мне хотелось как можно быстрее совершить гигантский прыжок в Австралию, как можно скорее акклиматизироваться там.
Не раз спортивная судьба забрасывала меня в страны, о которых до этого приходилось только читать. Казалось бы, можно и привыкнуть к такому разнообразию впечатлений, но здесь, в Австралии, все было таким необычным, начиная с климата и кончая удивительными животными — кенгуру.
Правда, мой давний друг, австралийский бегун Дейв Стивене, встречавший меня на правах гостеприимного хозяина, все сделал для того, чтобы помочь мне быстро войти в обычную колею жизни, но я знал, что к этому ведет только один путь: тренировки, нормальный, привычный мне спортивный режим, такой же, как в Москве. Поэтому на следующий же день после приезда в Мельбурн я и отправился на тренировку. Беговая дорожка находилась на территории олимпийской деревни, и Эти строки писались в мае, а в октябре 1957 года Владимир Куц, выступая на международных соревнованиях в Риме, побил мировой рекорд Гордона Пири, пробежав 5 тысяч метров за 13 минут 35 секунд там я встретил Гордона Пири. Где мы уж с ним не встречались! В Англии, Норвегии, СССР, а теперь вот на краю земли — в Австралии.
Пири не скрыл от меня, что он отлично акклиматизировался за месяц жизни в Австралии. О его хорошей форме писали и газеты. Как и следовало ожидать, они уделяли много внимания нашим персонам, причем большинство журналистов скептически относились к моим шансам.
Спортивные обозреватели называли меня «человеком-машиной», «роботом». «Сможет ли «робот» победить спортсменов-мыслителей?»— спрашивала одна из мельбурнских газет и давала отрицательный ответ, считая, что в хитроумной тактической борьбе такие спортсмены, как я, победить не могут. За мной оставляли только одно право — очертя голову бросаться со старта вперед. Интересно отметить, что даже такой квалифицированный обозреватель, как Роджер Баннистер, заявил, что в Куце он не нашел ничего, кроме безжалостной беговой машины.
По совету Стивенса я избрал местом тренировки ипподром. Расположенный в ложбине, окруженный со всех сторон зеленью, он был надежно защищен от ветра, который в Австралии дует беспрерывно. В первой тренировке Дейв бежал вместе со мной, но, пройдя 13 раз по 400 метров, сошел с дорожки и заявил, что Пири не сможет победить меня. Однако я и мой тренер Григорий Псаевич Никифоров были настроены менее оптимистично. После первой же тренировки мы убедились в том, что здесь меня словно подменили. Секундомеры показывали очень плохое время. Я ощущал физическую слабость, какую-то непонятную апатию.
И только спустя 10—11 дней я наконец почувствовал приток новых сил. Но тут последовала катастрофа, едва не лишившая меня возможности участвовать в соревнованиях.
19 ноября, за три дня до начала Олимпийских игр, перед выездом на тренировку явился репортер одной австралийской газеты и попросил меня сесть за руль машины, на которой меня обычно возили по Мельбурну. Эта машина принадлежала местному жителю, который любезно согласился обслуживать нашу делегацию. Репортер хотел меня сфотографировать, и я, являясь страстным автолюбителем и соскучившись по «баранке», с удовольствием согласился. Пока я, сев за руль, знакомился с управлением машины (в Австралии руль находится в правой части автомобиля из-за левостороннего движения), репортер сделал несколько снимков, и тогда хозяин машины предложил мне проехаться по олимпийской деревне. Не проехав и 50 метров, я врезался в столб. Раздался звон разбитых стекол, баранка руля вдавилась в грудь, а когда я выбрался из машины и увидел растерянное лицо хозяина, не знающего, видимо, чем больше огорчиться: тем ли, что разбит его автомобиль, или тем, что ранен незадачливый его водитель,— мне стало совсем не по себе. Все же на второй машине я уехал на тренировку, а вернувшись в олимпийскую деревню, увидел обращенные на меня сотни глаз. Оказывается, газеты уже успели сообщить, что я попал в автомобильную аварию, что у меня сотрясение мозга и что участвовать в Олимпийских играх я не смогу.
Сообщения эти были сильно преувеличенными, но волнений пришлось претерпеть порядочно. И теперь я могу, пожалуй, признаться, что скрыл от своих товарищей по команде и боль в коленях и боль в груди, которую я испытывал после этой аварии и которая еще не прошла в тот день, когда я бежал 10 тысяч метров.
22 ноября состоялось открытие XVI Олимпийских игр, на котором мне не пришлось присутствовать: на следующий день я должен был выйти на старт, и мне приходилось беречь каждую каплю сил.
И вот наступил наконец тот час, о котором я столько думал, к которому так долго и тщательно готовился. Вот что я записал в своем дневнике, который вел в Мельбурне:
«Приехал на стадион. Встреча с соперниками. «Добрый день…» «Добрый день!» Традиционный обмен приветствиями, традиционные вопросы о здоровье и такие же ответы: я не гут, и он не гут,— и каждый в душе хочет быть первым. Настроение у меня боевое, но самочувствие во время разминки вялое. Начинаю одевать шипы и вдруг замечаю, что волосы мои стоят дыбом. А я-то думал, что так говорят только для красного словца. К старту готовятся бегуны, представители многих стран мира. Все хотят быть первыми—Ковач, Мимун, Лоуренс, Пири и я. Какой же спортсмен, выходя на дорожку, не хочет победы! Часы показывают 17 часов 40 минут. Волнение. Меня лихорадит. Ведь это первая моя встреча на Олимпийских играх! Почетно быть рекордсменом мира, но еще .почетнее — олимпийским чемпионом. Я знаю, за мной сейчас следят 200 миллионов советских людей. Вместе со мной хотят они этой победы».
После выстрела я сразу же вырвался вперед и предложил темп, который был мною выверен на многих тренировках: первый круг — 61,4 секунды. Это обычный темп для меня, но он не совсем приятен для многих соперников. Пири следует за мной. Он верея своей обычной тактике.
Вот еще несколько строк из дневника:
«За мной Пири; я это вижу по его длинной тени, которая скользит по зеленой траве рядом с моей. Эта тень преследует меня шаг в шаг, несмотря на все попытки оторваться».
Пири идет так близко, что невольно задевает шипами за мои шипы. Это очень неприятно, и я несколько раз предлагаю ему дорожку, но он не выходит вперед.
«Шестьдесят восемь и шесть десятых. Шестьдесят восемь и восемь десятых… Шестьдесят восемь…»—узнаю я после каждого круга свою скорость. Скорость равномерна и высока, а Пири по-прежнему рядом. Я чувствую каждый его шаг. Он, наверное, бежит легко и свободно, и зрителям кажется, что он даже сдерживает себя. Я делаю свой первый рывок. Первую попытку оторваться от своего преследователя. Это дает мне маленький, кратковременный успех. Пятый круг пройден за 65,4 секунды. Но вот тень Пири снова рядом с моей тенью, снова я чувствую затылком его дыхание. Трибуны аплодисментами отмечают ответный рывок англичанина. И тогда я резко сбавляю темп. Настолько резко, что Пири чуть ли не натыкается на меня. Круг мы проходим за 71,6 секунды. Это и есть «рваный бег». Но Пири верен своей неизменной тактике. Он по-прежнему остается сзади, и теперь, воспользовавшись снижением скорости, нас догоняют Ковач, Лоуренс и Чернявский.
Один круг мы бежим небольшой группкой, но затем я снова предлагаю высокий темп, и мы с Пири уходим вперед. Снова мы с ним вместе. Надо увеличивать скорость. И темп снова возрастает от круга к кругу — 68,6 секунды… 67,6 секунды… 67,6 секунды.,. Это большая скорость для бега на 10 тысяч метров, но Пири по-прежнему держится за мной, по-прежнему мы несемся вперед, словно связанные навсегда, далеко отбросив от себя остальных.
Кто же из нас охотник и кто жертва? Видимо, большинство зрителей считают охотником Пири. Он держится настолько близко, что невольно задевает своими шипами за мои шипы, сбивает меня с ритма. Наши две тени на траве словно сливаются воедино. А что, если уйти с первой дорожки на вторую? И я освобождаю Пири бровку, но он и на этот раз отказывается от чести быть лидером. Еще бы! Его задача ясна: удержаться за мной, во что бы то ни стало удержаться с тем, чтобы за 100—200 метров до финиша пустить в ход свой главный козырь: превосходство в скорости.
Пять тысяч метров пройдены за 14 минут 6,6 секунды. Для нас все еще впереди, но зрителям и многим журналистам кажется, что Пири уже победил, что все мои попытки оторваться от него безнадежны. И действительно, я резко замедляю темп бега:-тринадцатый круг —71,8 секунды, четырнадцатый — 72,2 секунды. Моя скорость падает, но Пири не выходит вперед. И тогда я снова включаю самый высокий темп: пятнадцатый круг — 66,4 секунды. «Рваный бег» в действии! Верный своей
тактике, я выполняю намеченный план и на шестнадцатом круге снова замедляю движение — 73,4 секунды. Снова я уступаю Пири первую дорожку, но он переходит за мной на вторую. Как же мне посмотреть в его лицо?»Мне нужно обязательно посмотреть. Мне нужно увидеть, бежит ли он легко или ему так же тяжело, как и мне. Но как это сделать, если Пири по-прежнему позади, если только по шороху шипов, по шуму дыхания могу я догадываться о его самочувствии?
На семнадцатом круге я решаюсь на новое ускорение. Я чувствую по себе, как трудно его выдержать. Сколько месяцев упорно, упрямо готовил я «рваный бег» для Мельбурна, и теперь мои силы на пределе! А Пири под взглядами 100 тысяч человек по-прежнему казался невозмутимым и продолжал сохранять легкость и непринужденность движений. Даже после этого рывка он держался за мной.
До финиша оставалось еще более трех километров, когда многие уже окончательно решили, что золотая медаль в руках англичанина. Как уверенно, как спокойно держался он на дорожке! И, может быть, только несколько человек, самых осведомленных, следящих за этим бегом по циферблату секундомера, доверяющих только цифрам, а не своим желаниям, понимали, что Пири держится за мной только потому, что после внезапного ускорения, последовавшего на семнадцатом круге, темп бега снова резко снизился. А в это время я готовился к последнему, решающему рывку, который, по моему плану, должен был последовать на двадцатом круге. Пора выполнить свое намерение! На полной скорости я перехожу с первой дорожки на вторую — Пири следует за мной. Со второй на третью — Пири следует за мной. С третьей на четвертую — Пири следует за мной. С четвертой на первую — Пири по-прежнему сзади. И вдруг я настолько замедляю этот необычный зигзагообразный бег, что почти совсем останавливаюсь, и, повернувшись назад, жестом предлагаю Пири выйти вперед… И Пири наконец выходит! Мы бежим теперь рядом, и впервые за весь этот бег я вижу рядом с собой его поникшую фигуру, предельную усталость, написанную на его лице, и по этому лицу я понимаю, что момент решающего ускорения наступил…
«Куц выиграл у Пири нокаутом, после того, как он в течение получаса осыпал его градом ударов редкой силы»,— так описывал наш бег в «Экип» известный бегун Марсель Анзель. Так это и было. Пробежав рядом с Пири 100 метров, я снова развил большую скорость, окончательно оторвался от англичанина, а он, видимо, исчерпав остатки своих сил, отставал все больше и больше. Один за другим его обходили Козач, Лоуренс, Кшишковяк, Норрис, Чернявский, Пауэр.
Последняя капля переполнила, видимо, чашу усталости Пири. И вот двадцать пятый, последний круг. Он был пройден мной за 66,6 секунды. Я летел к финишу, к своей победе, и в эти последние секунды, видимо, даже судьи не смогли остаться бесстрастными. Как выяснилось после конца бега, они не заметили, что немец Клаус Порбадник пробежал на один круг меньше…
Пири финишировал восьмым. Я видел его последние усилия. Он стал как будто бы ниже, видимо, потому, что бежал на согнутых от усталости ногах, а поздравив меня с победой, Гордон Пири заявил журналистам: «Он был слишком хорош для меня. Я бы никогда не смог бежать так быстро».
Да простят меня читатели за эту не очень скромную цитату. Я бы не стал ее приводить, как не привожу других хвалебных цитат из газет, если бы она не принадлежала Гордону Пири и не характеризовала его чистосердечия и мужественной откровенности.
Впрочем, я должен сделать исключение еще для одного заявления, сделанного в прессе. Оно принадлежит Роджеру Бан-нистеру. В своей статье, озаглавленной «Куц — кошка, Пири — мышка», он писал: «Куц не просто машина. Его ум такой же сильный, как и тело, и обладает тактическим искусством».
Так была завоевана первая победа в Мельбурне, и отклик на нее был удивителен. Уже через несколько часов стали приходить первые поздравительные телеграммы с Родины. С каждым днем рос их поток. Все свободное время я уделял тренировкам и чтению этих дорогих для меня телеграмм. И то и другое наполняло меня новыми силами, уверенностью, что вторая встреча с Гордоном Пири и другими сильнейшими стайерами мира пройдет так же благополучно…
26 ноября я снова вышел на старт. Проходили предварительные забеги на 5 тысяч метров. И каково же было ликование и радость австралийцев, когда первым на финише оказался не я, а Аллан Лоуренс, их земляк! Они хотели видеть в этом силу своего спортсмена, а не мое намерение беречь силы для финала. К сожалению, австралийский бегун не смог принять в нем участие: он заболел. Не повезло и другому известному стайеру, поляку Ежи Хромику. Болезнь помешала ему показать в Мельбурне отличные результаты.
Через день состоялся финальный бег. В нем приняли участие стайеры, не растратившие еще своих сил, отлично тренированные и жаждущие победы, такие, как Кристофер Чатауэй, Дерек Ибботсон, Ласло Табори, Миклсш Сабо. Все они не принимали участия в беге на 10 тысяч метров, и в этом было их большое преимущество по сравнению со мной и Гордоном Пири.
Гордон Пири, конечно, обескуражен, он, может быть, не успел хорошо отдохнуть перед новым стартом. Но разве можно сомневаться в том, что этот настоящий спортсмен, конечно же, попытается на сей раз добиться золотой медали? С этим нельзя было не считаться.
Я много думал о том, как лучше провести этот бег. Что скрывать, мне очень хотелось победы, так же как и всем участникам этого большого соревнования, но достигнуть ее будет очень нелегко.
Еще в Москве мне было ясно, что бег на 5 тысяч метров следует вести только на предельной скорости. Я понимал, что придется рассчитывать только на свою выносливость, на свою выдержку, на непреклонное желание победить, несмотря на все преимущества, которыми обладают такие грозные соперники, как Пири, Чатауэй, Табори. Ведь все они лучшие бегуны в мире не только на 5 тысяч метров, но и на скоростной дистанции 1 500 метров, а скорость является сейчас ключом к победе в стайерском беге.
День с утра был облачный, но потом выглянуло солнце, которое помогало мне определить, на каком расстоянии находятся противники. Как в первом беге, их тени неслись рядом с моей тенью по густой австралийской траве.
Трудно рассказывать о самой борьбе, которая развернулась на беговой дорожке в Мельбурне; слишком велико было напряжение, слишком высок темп. Когда на втором круге Табори вырвался вперед, я сразу же понял, в чем таится опасность: Табори, заняв бровку, сразу же замедлил темп. Если соперникам удастся все время сбивать меня с темпа, то кто-нибудь из них, сохранив силы, конечно, обойдет меня на финише. Значит, мое решение было правильным: вести бег в предельном темпе, какой я только смогу выдержать. И я уже больше никого не выпускал вперед.
Только по шороху шипов своих соперников мог я определить, на каком расстоянии они находятся, по крикам зрителей угадывать поведение своих соперников.
Уже потом мне сказали, что на восьмом круге Чатауэй сделал сильный рывок, чтобы выйти вперед. Этот спурт был для него роковым, и на финише он был только одиннадцатым.
Сам характер борьбы сложился так, что мои соперники невольно объединились как бы в одну коалицию и попытались совместными усилиями нарушить мои планы, сбить мой темп, а значит, и сохранить свои силы для финиша. Противопоставить им я мог только одно: свою выносливость, свой рывок,— и я мчался вперед, несмотря на мягкую беговую дорожку и встречный ветер, который очень мне мешал. Я не знал, что делается позади, не видел своих соперников, но, конечно, ждал, что в любой момент рядом со мной могут появиться или Чатауэй или Пири. Все те минуты, которые продолжался этот бег, я думал о них и, напряженно вслушиваясь в шум шагов, доносившихся сзади, пытался по реакции трибун представить себе картину борьбы. Но только после финиша понял, насколько убийственным был темп этого бега. За 400 метров до финиша Пири вел уже борьбу только за второе место, а я закончил бег за 13 минут 39,6 секунды, установив, таким образом, второй олимпийский рекорд.
Много впечатлений сохранил я в своей памяти от этой поездки в Австралию. Впервые в своей жизни довелось мне стать свидетелем состязания марафонцев. Я видел, как стремился к победе мой старый знакомый, французский стайер Мимун, и был рад возможности пожать его руку. Посещал я и другие интересные соревнования. Но самое незабываемое впечатление осталось у меня от встречи с простым австралийским народом. На каждом шагу я видел столько дружеской симпатии, такой живой интерес к моей Родине, что душа невольно раскрывалась для этих радушных людей.
Особенно запомнилась мне поездка в Сидней, к докерам. Нескольких советских спортсменов пригласили туда на бал. Огромный зал был заполнен до отказа. Со всех сторон к нам протягивались крепкие, мускулистые руки грузчиков, моряков, рабочих…
И вот наконец погас олимпийский огонь. На торжественной церемонии закрытия Олимпийских игр мне была оказана большая честь — представлять на параде спортсменов Советского Союза. И когда стадион увидел в моих руках гордо реющий в воздухе красный флаг, буря аплодисментов прокатилась над рядами. А я, стоя в одном ряду с представителями 67 стран земного шара, понял, какое большое дело сделали мы, посланцы советской молодежи, для укрепления дружбы и взаимопонимания между народами!
…Теперь Мельбурн далеко позади. Снова многие тысячи километров отделяют нас от австралийской земли. XVI Олимпийские игры уже стали историей, но еще долго будут изучаться их результаты, еще долго будут повторяться имена победителей. Будем вспоминать Мельбурн и мы, спортсмены, но не для того, чтобы почивать на лаврах, полученных там. Нет, мы будем вспоминать XVI Олимпийские игры для того, чтобы, используя их опыт, стремиться к новым успехам, к новым рекордам.